mikhail_shulman

Я подошел в воскресенье вечером к телевизору и включил его. А там лощеный миллионер Боров брал интервью у лощеного режиссера-неудачника Ослика. Итак, воскресенье, вечер, первый канал... Красноярский край, деревня Сабитово. Он, она, двое детей, мальчик, девочка. Вернее, мальчик и девочка спать отправлены уже, поздно, двенадцатый час. И смотрят они свой единственный первый канал, он и она.
А там... Жирные гусеницы складок жировых на загривке лысом двигаются, когда лощеный миллионер, владелец заводов, газет, пароходов, рот октрывает, зубов полный, чтобы слово родить великое. И ему отвечает глазом полуприкрытым, царским глазом, ровно небритый все знающий развенчатель иллюзий и низвергатель лютой неправды, глазом отвечает, моргая степенно, рот приоткрывая, чтобы слово само выползло, если хочется ему. И слова эти и о древних языках, и о Берникове, и о Ломоносове, и о Пушкине, и о Гордоне, и о Познере... И о Прусте...
Взгрустнули он и она, но куда переключаться-то, канал-то один... Положил он ей руку на колено, другой сзади приобнял, к себе придвинул, поцеловал нежно вначале, потом настойчивей. Она отодвинулась, дети мол, услышат, а и вправду, стенка в доме их сделана была из фанеры, а он встал, громкость Поздону увеличил, и к ней вернулся, и ласку свою любовную продолжил с еще большей нежностью. И любили они друг друга на скрипучем старом диване, и стонали, и смеялись, и плакали даже, а дети спали спокойно, потому что только голоса Борова и Ослика, зверюшек, до слуха их десткого, неопытного доносились и снотворным оказывались.
- Вот все древние рукописи, нам оставленные, весьма неплохого качества, - говорил худой Ослик.
- Ай, ой!, да! - доносилось с дивана.
- Ну, какие, например? - спрашивал, улыбаясь и весело хрюкая,  лысый и загорелый Боров.
- Ну, оставленные нам, скажем, семитскими народами, - отвечал очкастый Ослик, лениво улыбаясь.
- Да, да, да!!!!!!!!!!!!! - орали на диване.
- Ну, Библия, да? - растягиваясь в злой улыбке, бумаги копытцами с тяжелыми золотыми подковами теребя, спрашивал  Боров.
- Да, - упрямо соглашался Ослик, - ну, Ветхий Завет там. И Пятикнижие, ну, Тора.
- Саша... Пятикнижие входи в Ветхий Завет! - раздалось в ухе у Ослика шипение редактора Зуева.
- Но вот я Библию читал только в английском переводе, так что не могу судить... Я же не читал ее на греческом, - ввернул, глазки щуря, Боров, - или на арамейском, - добавил он зачем-то, видимо на всякий случай, повинуясь природе своей еврейской.
- АААААААААААААААААААА!!!! - неслось великое с дивана.
- Владимир Владимирович, Ветхий Завет написан на иврите, только две книги на арамейском, Эзры и Даниила... - шипел редактор по фамилии Зуев.
- Милый, я люблю тебя, - скзазал кто-то кому-то на диване. Во всех селах, всех краев.
Один я как мудак их смотрел.
Даже не подрочить было.
Нет, еще редактор Зуев смотрел. Но ему хоть деньги за это заплатили.
Наверно.

Кто сильнее, Зенит или Барса?

игорь пришел к свете они пили чай когда к ним пришла надя они стали пить чай втроем но тут пришел петя и поставил на стол бутылку водки и игорь с петей стали пить водку тогда как света и надя продолжали невозмутимо пить чай выпив водку игорь и петя вышли в магазин и купили еще водку а надя и света в этот момент сидели и преспокойно пили чай игорь и петя выпили всю водку на улице и решили подраться подравшись они вернулись домой но надя и света уже спали полные чаем тогда игорь и петя легли на пол и тоже заснули и вот тогда-то я и вошел в эту квартиру через черный ход открыл холодильник взял бутерброд с сыром и вылез через балкон с которого увидел как виктор сидел дома подле телефона и терпеливо ждал звонка стемнело птицы не мигая смотрели в окна квартиры виктора пришла ира перевела стрелки часов на девять утра сразу же рассвело птицы удивленно запели ира разделась легла под одеяло потянулась зевнула заснула проснулась встала оделась и ушла а виктор продолжал сидеть подле телефона в ожидании звонка а я спустился с балкона по пожарной лестнице сел в тойоту камри и уехал оттуда подальше жуя холодный и сухой бутерброд

Попал я недавно в трудное положение. Было во мне триста граммов водки, доза за порогом принятия решения. Для меня, во всяком случае. Деньги кончились. Знакомая потащила в какую-то квартиру в Столешниковом переулке, обещала, что там нальют.
В квартире собрались старики и молодняк. Да, промежуточного звена не было там. Концы там сидели с началами. Квартира древняя, мебель антикварная, стулья резные, стол большой овальный. А на столе - чайник и чашки, да варенье с печеньем. И ни одной бутылки. Пианино в углу, стены в картинах-натюрмортах. Мы сели за стол со знакомой, а местные, ну, которые там до нас собрались, продолжили разговор свой. Шла  беседа о Северянине, поэте. Оказалось, что его Толстой не любил. И что большую часть своей жизни он прожил в Эстонии, там и умер. Девочка встала лет тринадцати и прочитала:

Все наслажденья и все эксцессы,
Все звезды мира и все планеты
Жемчужу гордо в свои сонеты, -
Мои сонеты – колье принцессы!

Я надеваю под взрыв оркестра,
Колье сонетов (размах измерьте!)
Да, надеваю рукой маэстро
На шею Девы. Она – Беcсмертье!

Она вне мира, она без почвы,
Без окончанья и без начала…
Ничто святое ее зачало…
Кто усомнится – уйдите прочь вы!

Она безместна и повсеместна,
Она невинна и сладкогрешна,
Да, сладкогрешна, как будто бездна,
И точно бездна – она безбрежна.

Под барабаны, под кастаньеты,
Все содроганья и все эксцессы
Жемчужу гордо в колье принцессы,
Не знавшей почвы любой планеты…

Все зааплодировали, а мне плохо стало. Да, физически прямо плохо. Конечно, уже час я не пил и поэтому чувствовал себя неуютно. Но тут совсем поплохел. Я таких отвратительных стихов никогда в жизне не слышал. Я тогда встал тихо, на кухню вышел, открыл холодильник, на котором кошка сидела рыжая, как рыжие усы. В холодильнике лежало много всяких продуктов, но водки не было. Я закрыл холодильник, сгреб кошку, вышел в прихожую, обулся и вышел тихо,неся кошку на руках. Мы с ней вышли на улицу, она спрыгнула на асфальт и спросила:
- Тебе не нравится Северянин?
- Нет, - ответил я, присев на корточки, чтобы лучше было ее слышно, кошку.
- Понимаю. Мне тоже.
- У тебя нет денег? - спросил я, глядя ей в глаза, красивые и бездомные.
- Пойдем, - сказала она.
Мы пошли по Столешникову переулку к Гоголю, вошли в арку, сели за столик. Кошка заказала мне сто пятьдесят и себе графин морса.
- Ты не пьешь? - спросил я.
- Мне нельзя, - грустно сказала кошка, - я беременна.
Я оглядел ее пузо, действительно жизнь в нем колыхалась.
Принесли водку и морс, мы выпили.
Я огляделся.
А из сигарного дыма ликерною рюмкой вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Ну вот а вы как относитесь, например, к творчеству Лунгина? Нравится?

Вот и начался новый российский футбольный сезон.
Как ни в чем не бывало.
Стабильно, четко, по-военному. Без лирики.
И понимаешь, что и шагов-то до магазина винного столько же, сколько и было.
И продавщица все так же обвешивает, стеснительно улыбаясь.
И сосульки снова стеклянными морковками растут вниз, и птицы воровато петь начинают. Как и год назад.
И снег черной крошкой покрывается и становится твердым, как засохшая строительная пена.
И земля после долгого сна обнажается беззубыми ртами прогалин.
И день на разбеге набирает полные легкие свежего мартовского воздуха и несется на нОчь, берет ее в кольцо и сжимает, выдавливая из нее черные каркающие капли.
И женщины плотнеют, сверкают в солнечных лучах упругой кожей, заставляют трещать кристально чистый весенний воздух, идут и смотрят, оставляя на лицах мужских прохожих ожоги от своих нагло неотведенных глаз.
И все наливается, наполняется, набухает... Дает: на, на, на! Пока не лопнешь бесконечно ярким зелено-желто-синим.

- Кризис, хуле, - сказал Антон, доставая из холодильника бутылку Журавлей.

Игорь стоял и курил в открытое окно.

- Закрой окно, холодно, - сказал Антон, поставив бутылку Журавлей на стол.

Игорь выбросил окурок в окно и посмотрел на Антона.

- Че ты смотришь, закрой, говорю, - сказал Антон, ставя на стол два граненых стакана.

- Доллар, бля, падает к евро, - сказал Игорь, закрывая окно.

Антон открыл бутылку, налил по полстакана.

- На кредитные деньги теперь рассчитывать не приходится, наебнулась кредитная политика, - сказал Антон, поднимая стакан.

- За скорейшее выздоровление ипотечной системы предлагаю влупить, - сказал Игорь, взяв стакан в дрожащую руку.

Мужики чокнулись и выпили водку залпом.

- На нефть цены падают и падают. Ебаны в рот, - сказал Антон, занюхивая рукавом.

- А градообразующие предприятия, такие, например, как в городе Новотроицк, близки к закрытию и проводят массовые увольнения, - сказал Игорь, закуривая, - назначь еще по сто.

Антон разлил водку по стаканам. Становилось хорошо.

- Ведущие политики страны полагают, что так и до беспорядков недалеко, однако, никаких адекватных мер по выходу из кризиса правительством не предлагается, бля, - Антон поднял стакан.

- Мое мнение – нужно девальвировать рубль. Мера насколько политически непопулярная, настолько экономически целесообразная, на хуй, - сказал Игорь, затягиваясь и поднимая свой стакан, - надеюсь, тебе не надо объяснять, почему?

- Не надо, - сказал Антон, - за политическую волю и отказ от популизма, в пизду его!

Мужики чокнулись и выпили.

- Надо отметить, что золотовалютные запасы страны, равно как и стабфонд, не резиновые, сука, - сказал Игорь, закусывая стаканом.

- Экономика, ориентированная на экспорт углеводородов обречена на зависимость от мировой конъюнктуры, - сказал Антон, занюхивая пробежавшим по столу тараканом, - что крайне негативно, блядина ты такая, влияет на способность государства к маневрам в период мировой рецессии.

Игорь разлил по стаканам остатки бутылки.

- В свою очередь неспособность государства быстро и четко реагировать на новые вызовы времени ведет к панике на фондовых рынках страны, снижает макроэномические показатели и увеличивает спекулятивные настроения, пидарасина ты лысая, - сказал Игорь.

Антон поднял свой стакан и посмотрел через него на Игоря.

- Я не считаю национализацию банков, хуй бы с ними, единственно возможным выходом из кризиса, - сказал Антон, выпив водку и занюхав прической Игоря.

Игорь выпил водку, закусил хабариком и открыл окно.

- Пойду за второй, - сказал Антон, - надевая тулуп.

- Я составлю тебе компанию, - сказал Игорь, - кризис, хуле.

Они вышли в окно.

 

Познакомились в городе N парень и девушка. Девушка была местная, n-ская, а парень был не местный, а из города M, m-ский был парень, вебский дизайнер парень был. А девушка была врачом. И было им в сумме лет пятьдесят, и росту в них было метра три с половиной почти. Взрослые, высокие, люди. Влюбились они друг в друга, и смотался парень в город M свой, вебдизайнерить. Нормально, бывает так.
Общались они по скайпу, по мылу, по аське общались они, переписывались они вконтакте и в одколассниках завели себе аккаунты, пухли провода от их ласк электронных, горела клавиатура мобильников от смсок любовных.
И вот позвал он ее. Позвал в город М. Приезжай, говорит, ко мне, в М. У меня тут, говорит, в М все хорошо. Точило, хата, лавандос, и хуй стоит, как дубина. Она, конечно, нашла себе в больнице сменщицу, взяла билет и сделала эти дурацкие семьсот километров за одну ночь.
А на вокзале никто ее не встретил. Но ее это не смутило. Вообще. Нормально, так принято, и в М, и в N. Эсэмэсятся они: "Я тут, в М.". "Привет! А я на работе". "Когда закончишь?". "В 6". "Встретимся в 6?". "Нет. Мне в зал тренажерный надо, а потом домой. Давай часов в 10.". "Давай. Заберешь меня?". "Нет. Приезжай ты. На Кантемировскую".
Так они попереписывались. Погуляла она по М., поехала на метро на Кантемировскую, встретились они, угостил он ее суши. И через час отвез к брату ее троюродному, случайно в М. проживавшему.
И все.
И нормально все. И у нее, и у него.
Твари.

"Все внутри цветами вытклось,
Светом засияло...
Только бы теперь не выжглось,
Только б не пропало..."

Выжглось, сука. И пропало.

Сон

Недавно с другом художником получили заказ - сделать для какой-то гламурной вечеринки стебные футболки с карикатурами на всяких Робски, Собчак и Аршавиных в кризисные времена с каким-нибудь текстом. Получилось хорошо, да только вряд ли заказчик примет, потому что зассыт. Из лучшего - крупно лицо Робски, только черное, как у негра и подпись - "Кризис снимает маски - свободу Оксану Рабски!", Жопа улыбающаяся и подпись - "Как голой попы суша в океане кризиса улыбка Ксюши". И тому подобное. Скоро друг принесеь фотки эскизов - выложу. Появятся свободные деньги - зафигачим сами такие футболки. Если есть идеи - пишите. Хотите поучаствовать - тоже пишите.

Денег нет.
Давно и крепко.

Космос будет советским!

Вчера решил не пить.
Мы пошли с Антоном, веселым полутатом, в Восточный квартал поесть супа, потому что после вчерашнего только суп и сто грамм водки могли исправить ситуацию. Сто грамм - ни капли больше. Но позвонил Диня, отличный мой любимый друг. И пришел он тоже в Восточный квартал, но я все равно собирался не пить.
Первую бутылку виски мы купили через полчаса, в магазине в Староконюшенном переулке.
Вторую там же минут через сорок.
Потом поехали к знакомым, там выпили водки. Вернулись домой, купили еще водки и пива. Было очень тепло, весело и продуктивно. Было важно, правильно, пьяно. Горело все алкогольными парами до утра, никаких обманов, все нараспашку. А вокруг дебилы и ханжи шатались, пытались пробиться, не знали, что открыто.
А сегодня похмелье, куриный суп и пиво.
И ништяк.
Не буду пить завтра.

Я провел выходные в городе Владимире. Он стоит на Клязьме, одним боком к ней прижался, криво стоит, почти падает. Я там был очень пьяный все время, поэтому помню только одну улицу - Большую Московскую. На ней очень много людей, как на Невском в СПб. Кстати, во Владимир я приехал на поезде Москва-Горький, познакомился в нем в вагоне-ресторане с жителем Нижнего Новгорода, или Тагила, Вадимом или Андреем, не помню. Он говорил так: "У вас там, бля, в Москве... люди гандоны, и гандоны - люди. Вот у нас, бля, в Нижневартовске, такие, бля, люди, что ваще, ваще, ваще. А у вас в Москве, бля... Зато вот в Питере, ого-го, люди, говорил Артур или Альберт и сосал Клинское, и смотрел глазами в разные стороны. Заеюал он меня сильно. Но в вагоне, где я ехал, было еще хуже. Мой сосед, на вид ему было лет 20, слушал плейер на громкости ватт 600, или децибел, хуй его знает, такая, короче, сепультура оттуда неслась, что страшно было. А он сидел так спокойно, будто Баха слушает, оперу Кармен. И вокруг люди сидели, будто им двигаться запретили и разговаривать, сидели с открытыми глазами, как трупы, смотрели в разные точки и застывали, покрывались коростой, воняли и пар даже от них шел какой-то зеленоватый.
Я вышел во Владимире, шел снег, мокрый, таксист ко мне подбежал, довез до центра, заселился я в гостиницу, и начал серьезно выпивать. Движняк на улице этой единственной, через весь город проходящей, мне понравился. Все было красиво освещено, подсвечено и причесано. К вечеру я напился основательно и начал приставать к местным жительницам. Потом украл несколько фруктов в каком-то магазине и с кем-то их ел. Помню кофейню главную городскую, куда элита ходит, помню, как кидался в кого-то жареным мороженым, потом залил с кем-то весь номер в гостинице водой,  потом сушил с кем-то это все.
Утром встал, спустился во Владимир, там пусто было, грязь на улицах какая-то лежала. Есть хотелось. Все было закрыто, кроме каких-то местных воплощений макдональдсов и бургеркингов (очевидно, владимирские парни не заморачиваются на покупку франшизы и хуярят бизнес по-простому, меняя названия, а все остальное копирую без всякой пизды), в одном из них меня накормили гамбургером и напоили пивом. Мерзкий с утра показался мне Владимир, сам я тоже был мерзкий, поэтому дошел до вокзала, сел на поезд и отчалил в Москву. Здесь тоже мерзко и постоянный алкоголь.

Кто это?